Недавно в телеграм-каналах консервативных публицистов и философов развернулась дискуссия о традиционалисте Юлиусе Эволе. В ней уже приняли участие Андрей Песоцкий,Никита Сюндюков,Кирилл Новиков, Кирилл Смирнов и др. Отдельно хотелось бы отметить позицию Кирилла Мазаева.

Во-первых, потому, что он обратился к теме личности, важной для русской религиозной мысли, но сложной для традиционалистов (с этим надо осторожно, сразу возникают вопросы, что такое личность, если это не индивидуум). Важным в этом плане кажется определение богослова Владимира Лосского:

Личность есть несводимость человека к природе. Именно несводимость, а не «нечто несводимое» или «нечто такое, что заставляет человека быть к своей природе несводимым», потому что не может быть здесь речи о че‌м-то отличном, об «иной природе», но только о ком-то, кто отличен от собственной своей природы, о ком-то, кто, содержа в себе свою природу, природу превосходит.

Здесь можно заметить одну (неожиданно) общую интуицию с тем, что писал Юлиус Эвола, плохо знавший христианство, о необходимости преодоления индивидуума – как природной обособленности человека от Высшего Принципа. Различия, безусловно, есть, русский философ не постеснялся бы сказать: обособленности от Бога. Но когда звучит «Бог», мы вступаем на территорию больших текстов, сами понимаете.

Всплеск разговоров вокруг Эволы обнажает недостаток сегодня сопоставления традиционализма с русской традицией. Традиционализм берётся как бы со стороны, как будто это явление нам не созвучно. Стоит провести более тонкий анализ систем русских философов и тех принципов, на которые в своих трудах опираются Рене Генон и Юлиус Эвола. Насколько я могу судить, внимательных исследований на эту тему не так много, из последних прочитанных вспоминается текст о не-двойственности Генона и монодуализме Франка. А ведь сколько общего и различного у, например, отца Павла Флоренского и Рене Генона.

В критике современности уж точно русский философ и традиционалист сообщники. Флоренский писал:

Пусть будет объявлена война между современностью и религией. Посмотрим, кто победит, религия ли, чуждая миру, чуждая всякой современности и столь же древняя, как само человечество, или вечно текущая современность.

Насколько геноновский, даже эволаистский здесь пафос.

Во-вторых, что показательно, Кирилл Мазаев отметил отсутствие «положительной программы» у Эволы. С этим трудно не согласиться, но возникает вопрос: разве не все традиционалисты указывают только общее направление, только отрезвляют и напоминают о живой традиции? Разве не все они лишь деконструкторы? Конечно, этого уже, может быть, много.

Но невольно вспоминается, что в самом традиционализме предпринимались попытки наметить положительный проект. Сам Эвола критиковал Генона за отсутствие указаний об «активном приуготовлении себя посредством особой дисциплины» в современном мире. То же делал и Дугин, намечая «постгенонизм». Подступился и Мамлеев, совершив следующий шаг от  «индуизма» к идее русской «Бездны».

Как и в случае Эволы, в какой мере и что у Дугина и Мамлеева получилось предложить – это открытый вопрос.

У кого же проблем с «программами» не было, так это у русских религиозных философов. Актуализация нашего внимания к традиционалистам, кажется, должна идти рука об руку с русской философией.

Такими вопросами при этом должны заниматься те, кто с традиционализмом знакомы. Иначе так и придётся сталкиваться в академической среде (за редкими, хоть и значимыми исключениями) либо с повторениями, либо с чем-то навроде вульгарных сопоставлений метафизической системы Генона с христианскими догматами и редукции «интеллектуальной интуиции» к шарлатанскому фантазёрству (как будто русской традиции мысли «интуиция» неизвестна).

Весьма важна в традиционализме идея причастности живой традиции, которую Эвола, в отличие от Генона, не то чтобы разделял. Если и обращаться к традиционализму, то с целью поворота к русской духовной традиции, к размышлению о её основаниях. Если и отступать, критиковать его, то с той же целью.